"Акушерка наших душ"
Маргариту Довлатову вспоминают редко и в основном как персонажа прозы ее известного племянника Сергея Довлатова. Между тем она была незаурядной личностью и прекрасным редактором, который в послевоенные годы воспитал немало хороших писателей. Маргарита Довлатян родилась в Тбилиси в 1907 году в семье мещан (она была старшей из 4 детей). С 12 лет работала, чтобы помочь семье. Два года училась на филологическом факультете Тифлисского университета, но не смогла его закончить из-за несовместимости обучения с работой. В 1925 поехала с мужем в Ленинград. Работала фасовщицей в типографии, корректором. Параллельно с работой закончила школу журналистов и литературное отделение Университета выходного дня, получив специальности корректора, журналиста, редакционного работника. После этого работала ответственным редактором газеты, секретарем, позже заведующей редакцией журнала "Литературный современник", помощников редактора отдела современной литературы Ленгослитиздата. Семья Маргариты Довлатовой жила в знаменитом доме на Рубинштейна, 7, рядом с Ольгой Берггольц. Здание было задумано в идеалах 1920х как дом-коммуна с общими санузлами, столовой, общими душевыми, но на практике это оказалось не очень удобно и за ним закрепилось ироничное прозвище «слеза социализма». Во время войны Маргарита работала корреспондентом сибирских газет. После войны работала помощником редактора детского журнала «Костер». Параллельно закончила историческое отделение университета марксизма-ленинизма, а после в 1952 году поступила на библиографическое отделение Ленинградского библиотечного института. Тогда Мануйлов посвятил ей шуточные стихи: Испепелит в «Костре» дотла того, С кем раз хоть встретится Довлатова. Будь с Маргаритой Степановной Хитер, как змий — все так нежданно в ней! Ведь, не моргнув, Марго уверенно Перековеркала Каверина. С 1954 г. работала в издательстве «Советский писатель» в литературной консультации, по составлению и редактированию альманаха «Молодой Ленинград». На этой должности ее деятельность напоминала работу Маршака в детской редакции 1920-30х гг.:
Организатором ЛИТО была старший редактор издательства «Советский писатель» Маргарита Степановна Довлатова. Маро, как ее все называли, была потрясающе талантливой женщиной. У нее было редкое качество влюбляться в чужой талант, поэтому она помогла очень многим писателям, в которых как редактор видела потенциал.Т. Акулова (жена писателя Конецкого, участника ЛИТО тех лет)
После войны в Ленинграде было создано Центральное литературное объединение при Союзе писателей, которое возглавляли два человека — прозаик Леонид Николаевич Рахманов и моя любимая тетка Маргарита Степановна Довлатова, в те годы — старший редактор издательства „Молодая гвардия“. Причем основная идеологическая нагрузка ложилась именно на нее, поскольку Рахманов был беспартийным, а моя тетка — давним и более-менее убежденным членом партии. Рахманов был известен как очень культурный, благородный и доброжелательный человек, а о своей родственнице мне говорить куда сложнее. Я знаю, что она была из числа так называемых „прогрессивных редакторов“ старалась удержаться в своей работе на грани дозволенной правды, восхищалась Пастернаком и Ахматовой, дружила с Зощенко, который в свою очередь относился к ней весьма дружески, о чем свидетельствуют уважительные и даже ласковые автографы на его книгах… Могу сказать, что заседания ЛИТО проходили в абсолютно неформальной обстановке, с чаем, а то и с вином, которое, впрочем, еще не употреблялось тогда в столь безбрежном количестве, как в пору моего литературного становления. Из этого ЛИТО вышло несколько таких заметных писателей, как Виктор Голявкин, Эдуард Шим или Глеб Горышин, один кумир советского мещанства — Валентин Пикуль и два моих любимых автора — прозаик Виктор Конецкий и драматург Александр Володин.С. Довлатов Одним из "подопечных" Маргариты Довлатовой был Валентин Пикуль, который в будущем начал свой автограф к ней словами "Акушерке наших душ". Первый роман Пикулю дался с большим трудом. По свидетельству его друга писателя Конецкого, Довлатова в значительной мере участвовала в написании романа: "Литературная мама Пикуля - Маргарита Степановна Довлатова... одновременно была и повивальной бабкой "Океанского патруля", нормально переписав за автора около тысячи страниц...". Сам Конецкий очень уважал Довлатову и признавал ее вклад в свое становление как писателя:
Если не лицемерить, называя имена известных писателей, которые так или иначе откликнулись на мои первые рассказы, — а мы обычно из чувства глубокой благодарности обязательно перечисляем их в списке своих учителей, — то единственным учителем литературного ремесла я почитаю редактора — организатора литобъединения при издательстве «Советский писатель» в Ленинграде Маргариту Степановну Довлатову. (Она автор замечательных воспоминаний об Ольге Форш.) Что Маро была за человек, видно из первой попавшейся сейчас мне на глаза ее открытки. Писана открытка в Керчь, где я в этот момент сражался со стивидором Хрунжим и милицией. «Драгоценнейший Вик-Вик! Опять вы мечетесь где-то за туманностью Андромеды. Но если вам хорошо там, можете оставаться без нас вечно. Ничего, не сдохнем с горя. Вы хорошо усвоили одно обстоятельство: моряку придается особое обаяние в народе. Биография моряка всегда потрясает воображение человечества. Со времен гомеровской Одиссеи моряки втерлись в душу сухопутного читателя… Да! Меняю прелестную молодую женщину Олю, 30 лет, образ. высшее, на первоклассную, заграничную шариковую или иную ручку. Не хочешь — не надо!» Тут вся Маро, беспощадная в правде: ведь я действительно на девяносто процентов обязан морской тематике тем, что ко мне есть определенный интерес. Это не самоуничижение — правда. И я в этом отдавал и отдаю себе отчет, то есть использую, увы, сознательно.А вот как Конецкий вспоминает историю с потерянной рукописью:
Звоню Маро. Докладываю. — Ну, вы, Вика, и влипли! — говорит Маро. — Ежели Надежда узнает, ее кондрат хватит. Ладно, ждите. Сейчас буду Герману звонить. Он с начальником милиции, генералом Соловьевым, в дружеских отношениях. Может, посодействует. Сижу, вернее, подпрыгиваю, жду. Звонит Маро, подтверждает, что нигде и никто рукопись романа не сдавал. Заканчивает мрачно: — Выдь на Волгу! Чей стон раздается над великою русской рекой… — Маргарита Степановна, богом прошу! Позвоните Надежде Павловне, пощупайте — черновики хоть сохранились? Скажите ей — я весь роман перепишу. Мы с Курочкиным уже договорились — сегодня сядем у нее дома. Сам я сообщить ей, что потерял, не могу, — смелости не хватает. Возьмите на себя — на коленях молю! — Стыдно, капитан, — говорит Маро. — С колен встаньте! Черновики у нее есть, дневники, записки — все есть, я же ей в монтаже помогала. Курочкин пусть береговые пейзажи гонит, а вы водяную часть. Главная героиня там сама Верховская — вы ее туда запросто всадите, вы же вечно сами себя в свою прозу суете. Потом я подредактирую. Не распускайте нюни. Сейчас я ей позвоню. Опять сижу, подпрыгиваю. Но на душе светлее. Ведь Маро (я это точно знал) с Германом всю его «Россию молодую» перелопатила. Тогда ей «Молодую Волгу» на ноги поставить — раз плюнуть. Звонит Маро. Я ору: — Ну как Надежда? Копыта не отбросила? — Нет. Но — этот стон у нас песней зовется, то бурлаки идут бечевой… Езжайте. Ждет. И даже похмелку вам с Курочкиным выдаст. Железная дама наша Верховская! Надо же! Кислую капусту вам с балкона вытащила! Я бы на ее месте вас, пропоиц всех десяти морей…
имен таких подвижников литературы вы не найдете ни в писательских справочниках, ни в литературных энциклопедиях. Ведь она не была членом ССП!..Конецкий подробно о ЛИТО и Маро Довлатовой (.pdf) А вот как вспоминал свою тетю известный племянник:
Ни моя тетка, ни Леонид Рахманов не были влиятельными людьми, так что, пробивая в печать труды своих воспитанников, они обращались за помощью и содействием к Вере Пановой или Юрию Герману. Оба маститых писателя, и особенно Юрий Павлович Герман, уделяли много времени и сил возне с литературной молодежью…» Я знаю, что она была из числа так называемых «прогрессивных редакторов», старалась удержаться в своей работе на грани дозволенной правды, восхищалась Пастернаком и Ахматовой, дружила с Зощенко, который в свою очередь относился к ней весьма дружески… Тетка редактировала Юрия Германа, Корнилова, Сейфуллину. Даже Алексея Толстого. Среди других в объединение пришел Иосиф Бродский. Тетка его не приняла. О стихах высказалась так: — Бред сумасшедшего! Тетка была эффектной женщиной. В ее армянской, знойной красоте было нечто фальшивое. Как в горном пейзаже или романтических стихотворениях Лермонтова. Тетка была наблюдательной и остроумной. Обладала хорошей памятью. Многое из того, что она рассказывала, я запомнил навсегда… За много лет тетка собрала прекрасную библиотеку. На большинстве ее книг имелись автографы. Зачастую очень трогательные и нежные. Красочный автограф Валентина Пикуля начинался словами: „Акушерке наших душ…“ Я знаю, как моя тетка работала с авторами. Я иногда присутствовал. Например, она говорила: — Юра, у тебя здесь четыре раза встречается слово „промозглый“. — Действительно, — удивлялся Юрий Павлович Герман, — как это я не заметил? И все же я думаю, что редактор писателю не требуется. Даже хорошему. А уж плохому — тем более. Я думаю, тетка была хорошим редактором. Вернее, хорошим человеком, доброжелательным и умным. Лично я хороших редакторов не встречал. Хотя среди них было много прекрасных людей. В старости тетка много читала. Книги с автографами не перечитывала. Возле ее кровати лежали томики Ахматовой, Пастернака, Баратынского… Когда тетка умерла, библиотеку сразу же распродали. Предварительно брат и его жена вырвали листы с автографами. А то неудобно… Незадолго до этого тетка прочитала мне стихи: Жизнь пройдена до середины, А я все думаю, что горы сдвину, Поля засею, орошу долины, А жизнь давно уже за половину… — Стихи одной поэтессы, — улыбнулась тетка. Я думаю, она сама их написала. Стихи, конечно, неуклюжие. Первая строчка — буквально цитата из Данте. И все-таки эти стихи растрогали меня. Жизнь пройдена до середины, А я все думаю, что горы сдвину… Тетка ошиблась. Жизнь подходила к концу.Маргарита Довлатова дружила с пожилой писательницей Ольгой Форш и немало помогала ей, в том числе в организации ее переписки, сопровождала ее в поездках, занималась изданием ее произведений. Результатом этой дружбы стали теплые, и по мнению писателя Конецкого, талантливые заметки Довлатовой о Форш. Литературными учениками Довлатовой были многие писатели. Среди них Александр Володин, Курочкин, Голявкин. А такой ее запомнил молодой поэт Бетаки:
Вася… Это Довлатова говорит… Вышел «Молодой Ленинград»… Можете зайти… Получить свой экземпляр…» Говорила она так, словно капли металла падали… …Я тут же, бросив на столе кучу папок, поехал в «Дом книги». Поднявшись на шестой этаж, перед дверью в кабинет М. С. столкнулся буквально носом к носу с молодым человеком примерно моих лет, в тщательно (не как у меня!!!) отглаженном костюме и в больших очках. Мы оба сделали шаг назад. «Ну как Чичиков с Маниловым!» — сказал он. Мы оба расхохотались и постучали в дверь. Вошли. Увидев наши смеющиеся рожи, Довлатова удивленно спросила: «Так вы знакомы?» — «Неееет…»Письмо Конецкому.
Мой дорогой и милый друг! Лучший из людей! Благословляю тебя, скотина паршивая, спасибо тебе за доброту твою и ласку. „Бог создал женщину слабой, чтоб научить мужчину нежности.“ Так написал веселый и умный Джером. А слабость моя на этот раз выразилась в том, что я зарыдала, когда из твоего конверта выпала розовая десятка. Так что же ты делаешь, осина ты этакая?! 28 августа дважды, харкая кровью, горбато добралась в Пушкине до автомата, линия Пушкин — Таллин безнадежно занята, надо проскочить где-нибудь в 2–4 часа ночи, чтобы выматерить тебя на высоком уровне. Ну как вернуть тебе десятку, в какие моря? Конечно, я их истратила, сколько же можно было на них умиляться! Но больше не делай этого никогда. Другое дело подарить старухе „Жигули“. Словом: оставь нас, гордый человек. Мы робки и добры душой, ты зол и смел. Оставь же нас, прости, да будет мир с тобою… Кстати — еще об Александре Пушкине, — когда я была молода и прекрасна, один дерзкий обожатель написал мне письмо с такими строчками: Кобылица молодая, Честь кавказского тавра… Погоди, тебя заставлю Я смириться подо мной! В г. Пушкине я больше всего другого читала Джерома — давно не брала его в руки. И вычитала про тебя, который „музыцировал, перебирая струны арфы пальцами ног“. Так и вижу над этим благородным инструментом богов твою рожу, искаженную творческими и техническими трудностями. И ноги, которые пахнут ладаном. Ты упрекаешь, — мало, мол, пишу… Ведь всю жизнь обстоятельства высоким чугунным забором стоят между моей бедной авторучкой и бесчисленными обязанностями. Больной муж, сын, который не получил от бога путеводной звезды и пожизненная моя влюбленность в чужие таланты. А ведь так хочется писать, прямо сердце лопается. Год 1974 Твоя Маро Довлатова
Последний раз видел ее в больничной палате на двадцать мест в клинике 1-го Медицинского института. После очередного сердечного приступа. Ее туда увезла «неотложка». Я вошел в палату: двадцать железных коек, застеленных серыми армейскими одеялами. На койках лежали женщины, все одного возраста, т. е. без возраста. Я робко пробормотал: — Маргарита Степановна, вы тут? Одна из зековских серых фигур поднялась с койки: — Вика! Зачем вы пришли в этот гнидник? — Так получилось. — Последнее ваше письмо было из Мурманска. Я думала, вы еще далеко. Не смотрите на меня… — Знаю я все эти «не смотрите на меня». — Курить принес? — Да. Чисто американские. — Тогда иду. И она пошла ко мне, качаясь и виляя между коек. Серый арестантский халат распахивался на жутких ногах и жуткой груди. Так мы повидались в последний раз. Она была уже абсолютно одинока. Ее, как и большинство близких людей, проводить в последний путь не смог — ушел в моря. Только стоит перед глазами натюрморт: ярко-оранжевые апельсины, которые я, естественно, принес в больницу (дурак, надо было жратвы принести), на фоне серо-охрового, казенного, больничного халата. И ее: — Вика, доведите до лестничной площадки возле уборной. Курить только там можно. Плевательницы только там стоят… Последние слова, которые я услышал от нее
Провожали Маргариту Степановну в последний путь многочисленные ее ученики и друзья. Прощальное слово сказал Олег Базунов — за себя и за своего брата, Виктора Конецкого, который был в это время в плаванье. Он говорил о том, как много сделала и как много значила для всех Маргарита СтепановнаТ. Акулова
Помню, как-то я спросил Довлатова: «Сережа, ты любишь раков?» Он мне брезгливо ответил: «Не „раков“, а „раки“ надо говорить. Вы любите раки? Вы любите крабы?» Я: «А с чего ты взял?» Сережа ответил: «А ты поучись у Маргариты Степановны! Она знает русский язык и объяснит тебе, что можно говорить, а что нельзя». Недаром в его прозе сквозит какое-то даже священное отношение к русскому языку. Персонажи Довлатова говорят на замечательном русском арго, который он очень хорошо чувствовал, но на самом деле никогда на нем не говорил.В. Уфлянд
Тетя Сергея Маргарита Степановна была не просто замечательной женщиной, но и человеком огромного таланта. Она работала редактором в «Советском писателе» и вела объединение, из которого вышла вся проза того времени: Андрей Битов, Глеб Горышин, Виктор Конецкий, Юрий Рытхэу, Валентин Пикуль (как бы я к нему ни относился, он все-таки большой писатель). Так что все эти люди стали писать и публиковаться во многом благодаря ей.В. Воскобойников
Мара Довлатова была замечательная, веселая и прелестная женщина. Может быть, самая прелестная из всех женщин, с которыми меня сводила судьба. Мой папа ее не просто любил, а очень любил. В 1949 году у отца были очень большие неприятности в связи с его книгой «Подполковник медицинской службы». Тогда отца объявили оруженосцем космополитизма: высокое звание космополита ему не подходило, потому что он, в отличие от моей мамы, был русским. Было назначено собрание, на котором его должны были окончательно уничтожить. Папа сидел один, весь ряд вокруг него был пустым: никто с ним не хотел садиться. И демонстративно села к нему одна только Мара, хотя, конечно, очень боялась.А. Герман
Ее звали Мара — Маргарита Степановна Довлатова. Они с мужем тоже жили на Рубинштейна, но квартира у них была отдельная, двухкомнатная, что в те времена большая редкость. В их доме бывать было очень приятно, оба они были в высшей степени интеллигентные люди. Нора и Мара, может быть, походили друг на друга по характеру, но внешнего сходства между ними почти не было. Мара была невысокой женщиной и не очень красивой, а Нора — статной красавицей и женщиной эффектной.Е. Лунц